В первые годы двадцатого столетия Роберт Грейниер, человек, чьими инструментами были топор и костыльный молоток, надолго покидал свой дом. Его работа уводила его вглубь лесов, где вековые сосны падали под его зазубренным лезвием, и вдоль растущих стальных путей, где он вколачивал шпалы в щебень и помогал возводить опоры для мостов через бурные реки. Месяцы сменялись месяцами в этом кочевом существовании. На его глазах преображалась земля: дикая чаща отступала, уступая место просекам, а по новым рельсам, в грохоте и дыме, уже мчались составы. Но он видел и другую сторону этого прогресса — изможденные лица таких же, как он, рабочих, приехавших с надеждой из дальних краев, их сгорбленные спины под неподъемными балками, тихое отчаяние в глазах после очередной задержки жалованья. Цена каждого проложенного миля пути, каждого перекинутого через пропасть пролета измерялась не только кубометрами леса и тоннами стали, но и каплями пота, мозолями на ладонях и молчаливой тоской по оставленным семьям.